Мама, ты знаешь — в этом году посылочка из «Хеседа», которая придет по твоему адресу с яблоками и медом, не будет востребована… Ты не дожила до нового года по-еврейски. «Красивые женщины всегда уходят из театра, не дожидаясь конца спектакля…» — О. Бальзак.
Ты ушла за 6 дней до Новолетия. Ты оставалась красивой до 93 лет. Твоя светлая красота — высокие брови и округлые глаза с веками выпуклыми того же очерка, что арки бровей, правильный нос и тонкие чистые губы, пепельные кудряшки под платочком — и такой же чистый, светлый, благородный уход из этого мира, все сливается в образ единый и плавный, загадка земной жизни разгадана, душа выпорхнула. «Нет, весь я не умру, душа в заветной лире мой прах переживет и тленья избежит!» Мама много лет читала Пушкина детям. Твардовского и Есенина тоже наизусть, увлеченно… Потом, в 70 лет, пела на иврите «Эли, Эли» — про молитву, которая пусть не закончится. Выучила иврит и преподавала в ростовской общине. А когда приезжала ко мне в Израиль, то говорила восхищенно: «А у вас тут и камни светятся!» И правда, в Галилее кварц внутри камней сверкает, кристаллики везде. «А воздух какой! Шла я лесом и воздухом умывалась», — говорит мама утром в Цфате. Моему мужу докладывает, в ответ на его вопрос «Ма нишма, Има?» — «Барух Ашем, Йом Йом Хаг!» Каждый день — праздник! Мы потом все время смеясь вспоминали, как нужно отвечать на вопрос «Ма нишма. Йом-Йом Хаг!»
…Мама имела много мистического в своей натуре. Но она не любила, когда я в мистику ударялась. «Ты, — говорит, — раньше смелее как-то писала. Талантливее, что ли».
Меня удостоили самого прекрасного детства — и мама, и папа любили меня во всех моих проявлениях, а я вот поди ж ты — уехала далеко-далеко. И перестала писать о любви, а все больше — о божественном.
Папа и мама натерпелись со мной в юные годы. Они были рады, что наконец-то я прислонилась к иудаизму, как к крепкому дубу. Они помогали мне вызывать учениц в Цфат на учебу в «Махон Альту». Папа даже мобилизовал своего друга, советника ВВС России в Ливии, чтобы тот везде, где бывал в командировках, отыскивал еврейские общины и оставлял там мои рекламки. И девушки приезжали и учились в Цфате благодаря этим приглашениям. Неля, Лея, Марьяша, Аурелия, Хана, Шейна… мои духовные дочки. Мама не очень понимала мой новый мир религии и каббалы. «Где ж твои кудряшки, куда они делись?» «Как бы тебе смородины передать?» — такие слова звучат в ее нежных теплых, от руки написанных письмах.
А вот папин почерк: «Йехи Адонейну, Морейну, вэ-Рабейну…» — и тут видно подустал, мама за него закончила строку: «Мэлэх а-Мошиях лэолям воэд!»
Продали мы резиновую лодку… Некому уж рыбачить… Доллары тебе посылаем, поменяли… С Украиной неспокойно, быть войне. Доченька, живи в свое удовольствие, заботься о муже и детях, не бери на себя мировые проблемы… — таких писем за 30 лет у меня пачки, и в них килограммы, тонны любви и теплоты…
Мама уходит так тихо и плавно, словно не желая никого беспокоить.
Она могла уйти в Хай Элул, но ее вытянули, не дали — подключили к внешним источникам жизнеобеспечения. И вот 24 Элула она все-таки выпорхнула и поплыла вверх. «У вас и камни светятся»… А теперь ей светит сам Небесный град Иерусалим.
