Между миром Торы и миром современной западной цивилизации лежит глубокая пропасть. Различие между этими двумя мирами — не в оттенках или образе мышления. Оно охватывает саму природу человеческих возможностей, благодаря которым мы реализуем и расширяем свой природный потенциал. Иными словами, речь идет не о конкурирующих мировоззрениях, а противоположных мирах, между которыми еврей должен сделать выбор. Эти миры неравноценны: они не обеспечивают равных возможностей развития человеческого потенциала.
Однажды, во время университетского семинара по истории европейской духовной жизни, я внезапно понял характер этого разрыва. Мои студенты были способными людьми, однако, все двенадцать проявили полнейший цинизм, когда речь зашла о личности человека. Они высмеивали оптимизм философов девятнадцатого века и отвергали идею человеческого благородства. Точка зрения, что нельзя смотреть на людей, как на грубые, эгоистичные существа, вызывала насмешку.
Безнадежный цинизм, высказываемый молодыми людьми, поразил меня. Это была невольная реакция на мир, породивший Освенцим и отвергший иллюзии толстовского пацифизма, где торжествовала повседневная мудрость образованных американцев: «Надежды нет! Поэтому обучись игре, изучи все ее уловки и, по крайней мере, будь победителем».
Они правы! Эти молодые люди действительно отбросили былые иллюзии и знают сердцевину своего мира. Их абсолютный цинизм является выражением того же отчаяния, которое другие реализуют с помощью наркотиков, сексуальной неразборчивости или ухода в «панки».
Эти люди не встречали ничего более возвышенного, чем бездуховное, земное, и они ему поклоняются. Самые образованные из них знают, что поклоняются каменному идолу, но не видят альтернативы.
В этом мире земного и плотского существуют две цели: экономический успех и развлечения. В действительности, это одна и та же сторона медали, обращенная к физическим потребностям тела и его выживанию в условиях окружающей среды. Что ж, это вполне разумная цель, если ограничиваться необходимыми пределами, не забывая, что личности свойственны более возвышенные и утонченные стремления: эстетические, интеллектуальные и духовные.
В процессе исторического развития люди постоянно проявляли потребность в эстетическом: жажда красоты нашла свое выражение в изящных искусствах, литературе, музыке и танце. Параллельно с этим люди стремились к интеллектуальному осмыслению широкого круга явлений, начиная с конкретных и кончая вполне абстрактными. Это время прошло. Новых «луддитов», презирающих интеллект, приводит в ужас каждое достижение науки и техники. Образование погрязло в трясине беспорядочного экспериментирования, а политическое и нравственное теоретизирование сделалось реакцией на кодовые слова, лишенные содержания. Даже философская мысль сведена к неуместно скучной дискуссии.
Искусство выродилось в фривольное и потеряло творческое начало. Современная литература, музыка и танец кажутся незаметными рядом с эстетическими победами прошлых поколений. Общественное мнение больше не прислушивается к художникам, писателям и композиторам, которые находятся на содержании правительств, читают лекции в университетах или выступают по телевидению. Наше время характерно не просто утратой иллюзий, что после первой мировой войны породило чрезвычайно талантливое «потерянное поколение» художников, писателей и композиторов: скорее всего оно — естественный результат девальвации всех моральных ценностей, не имеющих отношения к узко утилитарному.
Аналогично ведет себя и религия. От ее руководителей уже не ожидают истолкования социально политических проблем: их интересы сосредоточены на борьбе за внимание средств массовой информации, а упоминание о душе человеческой приводит людей в замешательство.
На тоталитарном Востоке подавление партией личного сделало жизнь сухой, лишенной интереса. Однако аналогичная политизация жизни становится заметной чертой и западной цивилизации, поскольку политика и здесь управляет экономическими отношениями. Наше общество внимает интеллектуалам только тогда, когда последние успешно конкурируют с фотогеничными актерами, выступающими в роли политических и ученых мужей. Культура финансируется только тогда, когда демонстрирует свою принадлежность к политике или массовую развлекательную ценность. Представителей религии принимают всерьез только тогда, когда они выступают с политическими заявлениями на обывательском жаргоне. Во времена, когда серьезная мысль вызывает глубокие подозрения, сама политика свелась к политике, создаваемой событиями, о которых сообщают средства массовой информации, в зависимости от развлекательной ценности событий.
Мои студенты были циничны, поскольку им знаком только нынешний западный мир. Но с точки зрения исторической перспективы они заблуждаются. Западная цивилизация, подвергшаяся чудовищному разложению на протяжении двух последних десятилетий, знала долгие периоды оптимистичных устремлений к высочайшим уровням человеческого потенциала.
В ХIV веке, в кульминационный момент средневекового периода западной цивилизации, духовному оставалось исключительное предпочтение. Интеллектуалы этой эпохи возвеличивали божественное, которое находили на земле, а литература и музыка служили возвышению духовного начала.
Человек и его борьба за выживание высокомерно игнорировались, как нечто недолговечное и отвлекающее внимание от духовного. Такое психологическое ограничение не могло быть долгим. Для Возрождения пятнадцатого века характерен бурный индивидуализм, а также яркий расцвет интеллектуального и эстетического начала — первые импульсы восстания против духовного. Однако лишь после продолжительных и кровопролитных войн Реформации, закончившихся к семнадцатому столетию, духовное было, наконец, подавлено.
В новом периоде царствует интеллект. Просвещение семнадцатого и восемнадцатого веков дает толчок рождению зрелой науки, кульминацией которой были труды Ньютона. Значительные достижения в области техники привели к промышленной революции. Возникла надежда, что разум человеческий самодостаточен для построения разумного общества, свободного от невежества, предрассудков, коррупции и страданий. Интеллектуалы просвещения объявили абстрактное, духовное и эстетическое «врагами». Однако все великие надежды были сметены кровавым, лишенным смысла насилием, сопровождавшим Французскую Революцию и ее попыткой покорить Европу. Подобно тому, как предшествующие войны между враждующими религиями разрушили превосходство духовного в западной цивилизации, так и теперь разрушительная сила французской революции дискредитировала доверие к разуму. После Наполеона наступила эпоха Романтизма и возвышения эстетического как единственно разумной сферы для развития человеческого потенциала.
В девятнадцатом веке начинается яркий расцвет культуры, то есть эстетического начала, и физическое, земное становится основной концепцией существования человечества. В области искусства это привело к экспериментированию при попытках изобразить скрытый внутренний мир, а в политике означало социально-экономические реформы и подъем романтических революционных движении.
Эстетическое продолжало господствовать в западной культуре до конца второй мировой войны. К этому времени творческое в искусстве стало истощаться и погрузилось в бесплодные манипуляции абстрактными формами. В конечном счете, подобно двум своим предшественникам — интеллектуальному и духовному — эстетическое дискредитировало себя в катастрофе всеобщего разложения, самого страшного в истории человечества.
Послевоенное поколение росло на обломках иллюзий пяти столетий. Духовное, интеллектуальное и эстетическое начала потерпели неудачу в попытках создать гармоничную личность, и каждое из них было дискредитировано среди насилия и кровавой бойни, явившихся следствием несостоятельности этих начал. Распад не коснулся лишь повседневного физического существования. Столь долго презираемое физическое и утилитарное сделались единственным стремлением человека, которое нынешняя цивилизация считает разумным.
Человечество вернулось к животному существованию. Однако подобное ограничение духовного потенциала не может длиться слишком долго: это разрушает структуру человеческой личности. Мир испытывает постоянное беспокойство и сопротивляется «существующему порядку».
Впрочем, обычно поиск «альтернативы» не выходит из рамок утилитарного экспериментирования: новые способы изменения внешности и стимуляторы, новые фантазии подростков и способы ухода от действительности, новые спортивные общества и сообщества, новые политические мотивы для исправления новых ошибок.
Гигантский потенциал человеческих возможностей за пределами повседневного — прочно забыт, либо о нем вспоминают, как о кошмарном сне. В этом и заключается причина скептицизма моих студентов. Доступный им мир предлагает разумные возможности только в узких пределах работы и развлечений — единственной сфере, которая постоянно расширяться. Ни образование, ни социальные условия не стимулируют прорыв за ограничения подобного мира. Отсюда и проистекают тревожное состояние общества, неистовая жажда перемен и непрерывный бунт без малейшей надежды на духовное возрождение.
Я не верю, что западный мир обречен на подобную жизнь. Это привело бы к чудовищному искажению человеческой психики. Являясь историком, привычным к тщательному изучению прошлого, я отношусь к футурологии с подозрением. Поэтому, убежденный в неизбежности перемен, не могу предсказать, к чему они приведут. Быть может, последует новый взлет, пробуждающий творческое начало, а возможно, и падение в пучины «нового мира», одурманенного наркотиками, либо произойдет очередное завоевание умирающей цивилизации новыми полчищами варваров... если западный мир не вспомнит об альтернативе, существующей тысячелетия.
Ее предлагает мир Торы, гармонично приемлемый для каждой личности, что неудивительно, поскольку Творец человека является автором Книги Книг. В отличие от западной цивилизации — конечного продукта человеческого разума, очерченного исторической и психологической близорукостью — мир Торы позволяет безграничное разрешение запросов каждого из нас. Там, где западная цивилизация систематически демонстрирует свою ограниченность и неумение удовлетворить духовные потребности даже самых простых людей, Тора всякий раз проявляет всеобъемлющую широту и способность вместить любые потребности.
Каждое творение получает в мире Торы исчерпывающий ответ. Здесь предусмотрен любой психологический уровень, и ни один из них не выделяется незаслуженно... Например, повседневные заботы не считаются слишком мелкими и в то же время им не уделяется повышенное внимание. Они важны сами по себе, и значение их возрастает при служении Б-гу. Таким образом, повседневная жизнь оказывается в кругу забот заповеданного Торой, либо является средством служения Всевышнему, в результате чего обретает возвышенность. Удовлетворение физических потребностей становится средством очищения, а отдых — придает силы, чтобы продолжать служение с обновленной энергией.
Над уровнем повседневности находится творческое и эмоциональное, образующие эстетическую сферу личности, и перед каждым индивидуумом открывается широкий диапазон возможностей, зависящих от его наклонностей и способностей. Занятия искусством занимают значительное место в мире Торы, часто затрагивая более тонкие чувства, чем это можно выразить словами. Например, музыка или танец оказывают воздействие, недоступное речи, а рассказ или детская сказка порой способны возбудить наше воображение и мысль активнее, чем поучительные рассуждения.
Над эстетическим расположена сфера интеллекта. Уходящая в века традиция евреев учиться на протяжении всей жизни никоим образом не является тренировкой интеллекта ради интеллекта. Постоянное изучение Торы — наиболее глубокое средство служения Б-гу, а также универсальное руководство для человеческой деятельности на любом уровне.
Если каждым действием человека, каждым мгновением ею жизни руководит стремление к Всевышнему, в его мире не остается времени для цинизма.
Профессор Йосеф Юдельсон — один из ведущих американских специалистов в области телевизионной техники. Его монография, посвященная американской телевизионной индустрии, считалась наиболее авторитетной работой в этой области. Одновременно профессор Юдельсон пишет книги и читает лекции в университетах Америки и Англии, посвященные истории и социологии современного общества.
