Исраэль Ауман (Israel Robert John Aumann) был удостоен Нобелевской премии по экономическим наукам 2005 года за вклад в теорию игр — отрасль прикладной математики, изучающую стратегическое взаимодействие между отдельными людьми или группами. Ауман сказал, что если бы он мог описать теорию игр одним словом, то это было бы «стимулы».
Мы встретились с Ауманом 23 февраля 2025 г. в его офисе в Еврейском университете Иерусалима, где он является сотрудником математического института Эйнштейна и центра Федермана по изучению рациональности, чтобы спросить, что он думает о текущей сделке по обмену заключенными между Израилем и ХАМАС. Ауман выразил свое отношение одним словом: «Безумие!» Эта сделка предусматривает освобождение 33 израильских заложников в обмен на около 1900 заключенных террористов, многие из которых — убийцы, отбывающие пожизненные сроки.
«Основа теории игр заключается в том, чтобы стимулировать другую сторону делать то, что хорошо для вас, — сказал Ауман. — А мы продолжаем делать все наоборот. Мы буквально убиваем себя. Мы убиваем своих собственных детей. Дело не только в том, что они будут похищать еще больше. Мы побуждаем их снова и снова нападать на нас, вести против нас войну, повторить 7 октября».
Известен ли нам процент рецидивистов среди выпущенных заключенных, которые возвращаются к террору?
У нас нет точного числа. Это очень важно. Кто-то должен собрать эти цифры воедино. Это даже не требует никакого анализа. Нужно просто собрать имеющиеся данные. Существует множество источников.
Если говорить о рецидивизме, то не каждый теракт оказывается успешным. На самом деле, мое субъективное впечатление таково, что большинство террористических атак не являются успешными. В большинстве случаев террориста убивают или останавливают до того, как он успевает кого-то убить.
Допустим, количество неудачных терактов составляет где-то 50-75%. Но успешных остается 25-50%, и если говорить о 1000 выпушенных террористов, то мы получим, возможно, от 250 до 500 успешных терактов, в которых им удается убить кого-то, хотя бы одного человека. Это по меньшей мере 250 погибших на 33 живых заложника.
Только исходя из этого, очевидно, что это ужасная сделка. Но это не самое худшее. Хуже всего то, что снова и снова у нас будут похищать людей.
Мы показали врагу, что оно того стоит, что мы полностью сдадимся и поднимем белый флаг, даже если вы похитите одного, как в случае с Гиладом Шалитом [солдат ЦАХАЛа, похищенный ХАМАСом в июне 2006 года и обмененный пять лет спустя на 1027 заключенных террористов].
Мы дали им стимул, чтобы они похищали все больше и больше. И они сказали, что сделают это. Они делали это в прошлом. Так что нам лучше им верить.
Имеет ли теория игр значение для понимания этой сделки?
Есть одна игра, которая более или менее уместна в данном конфликте, и это игра шантажиста.
Энн и Бобу дают 10 000 долларов и говорят: «Вы получите 10 000 долларов, если договоритесь, как их разделить».
Энн несказанно рада. Она говорит, что у нее нет столько денег, а 5 000 долларов значат очень много. Она говорит: «Боб, у нас есть 10 000 долларов — 5 000 долларов мне, 5 000 долларов тебе». Боб говорит: «Ни за что, я не выйду из этой комнаты меньше чем с 9 000 долларов». Энн говорит: «Будьте благоразумны». Он говорит: «Я не уйду меньше чем с 9 000 долларов, а если хочешь, можешь не соглашаться. Мы оба уйдем ни с чем». Энн немного подумала и сказала: «Ладно, 1000 долларов — это лучше, чем ничего».
Так они и поделили деньги. Проблема в том, что Энн рациональна, а Боб — иррационален, но иррациональный парень получает гораздо больше, чем рациональный.
Если бы вы были главным переговорщиком Израиля, что бы вы сказали другой стороне?
Я бы сказал: «Один за одного». Один заключенный на одного заложника — это максимум. И если они скажут, что об этом не может быть и речи, я бы сказал: «Хорошо, теперь мы вас уничтожим». Я бы прекратил это дело с заложниками. Один за одного — вот мой ответ.
И если это означает, что заложники не будут освобождены, пусть так и будет. Пусть люди на Каплане делают то, что хотят». [Израильские демонстранты, призывающие к заключению сделки по освобождению заложников, собираются на улице Каплан в Тель-Авиве].
Как Израиль может покончить с этой практикой, когда за горстку пленных отдают огромное количество заключенных?
Вы просто измените ее. Вначале, я думаю, они будут просто убивать похищенных. Или будут держать их у себя, надеясь, что мы сдадимся. И та огромная шумиха, которая поднята вокруг тел, просто ужасна. Мы должны отдать ноль за тела. Даже правые поднимают шум по поводу освобожденных тел. Тело — это тело. Это не человек.
Мы должны занять очень жесткую позицию, которая, вероятно, будет просто отвергнута другой стороной. Мы должны сделать это ради будущего.
Мои дети больше не в возрасте призыва в армию. Но у меня есть внуки и правнуки, и я хочу, чтобы они жили. Мне почти 95, но я беспокоюсь о них.
На протестах люди размахивают транспарантами со словами: «Что бы вы сказали, если бы это был ваш отец?». Если бы это был мой отец, возможно, я бы сказал что-то другое. Я не уверен. Но наше правительство должно беспокоиться не только о тех людях, чей отец находится в плену, но и обо всем населении. Если за одного освобожденного пленника убьют 10 человек, то это плохо.
Что вы думаете о смертной казни как о решении проблемы? Если мы убьем всех террористов, то не останется ни одного, кого можно было бы обменять.
Это нужно обдумать. Это серьезный шаг, и я не уверен… Первоначальный закон о том, что в Израиле нет смертной казни, за исключением нацистских [преступников] — фактически, она была приведена в исполнение только в отношении [Адольфа] Эйхмана, — я думаю, что это хорошо, потому что это отделяет Холокост от всего остального. Я также боюсь за себя, за нашу судебную систему, что это приведет к осложнениям.
Я хочу сказать кое-что, чего не говорил раньше. Другая сторона — идеалисты. Да, они террористы и хотят убить меня, но их мотивы не низменны и не унизительны. Они придерживаются своих идеалов и готовы отдать за них жизнь. Я хочу их убить, но я их уважаю.
Вы критиковали кампанию семей заложников за то, что они повышают цену, которую ХАМАС требует за заложников.
Давайте будем честными. Дело не в семьях заложников. Горстка семей заложников никогда не смогла бы собрать миллиарды, которые стоила эта кампания. Это люди, которые выступают против правительства… Это попытка свалить правительство или [заставить его] опустить руки в войне, сдаться.
Премьер-министр Израиля Биньямин Нетаниягу заключил сделку «по Шалиту», а теперь заключает еще одну сделку. Как вы объясните это? Почему он не положил этому конец?
[Президент США Дональд] Трамп угрожал. Перед тем как принять присягу, он сказал, что всех ждет адская расплата, если сделки не будет. В целом это было истолковано как угроза ХАМАС, но на самом деле это могла быть и угроза Нетаниягу.
Кроме того, одним из главных людей в команде переговорщиков был глава ШАБАКа [агентство безопасности Израиля], который придерживается левых взглядов.
Сейчас ситуация меняется, но, возможно, часть проблемы заключалась в том, что команда переговорщиков была не очень хорошей. Но это небольшая часть проблемы.
Если мы знаем, к чему ведут эти сделки, почему мы продолжаем их заключать?
Это постсионистская тенденция. Они фактически контролируют то, что делается. Они могут отменять законы, принятые Кнессетом. Они руководят армией. Они руководят полицией. Я не скажу, что они полностью управляют страной. Но у них есть щупальца, и это имеет много практических последствий.
Ранее я сказал, что уважаю нашего врага. Но я не уважаю — не буду называть их врагами — другую сторону, постсионистов. Если им здесь не нравится, они должны уехать из Израиля…
